Назад Наверх

«Пианисты» Новосибирского молодежного театра «Глобус»: Динамика напряжения

Блог 31.05.2018 Дарья Проскурякова / Фото Виктора Дмитриева

Нет, я бы не назвала это ни ладно скроенным спектаклем, ни ровным, ни отстраненным. Свойства, которые эти слова называют, вроде бы и присущи «Пианистам» – холодный свет, блеклый цвет, логически выстроенные интонации – но это не про бледность и равнодушную повествовательность. И если «Пианисты» и холодный спектакль, то это холодность норвежской прозы, и европейская холодность XXI века, которая наступила после непереносимой боли – холодность, за которой тысячи исписанных букв, истраченных нот, изданных криков; которая про то, что было больно и страшно так сильно, что жестовый и мимический поток иссяк (про то, как выбор между музыкой и смертью становится все более очевидным, и безапелляционное понимание этого нависает над тобой все более явно).

Это про герметичность. Про точно выверенную динамику напряжения. Про интровертную эмпатию и актерское слияние с болезненностями персонажа – настолько сильные и глубинные, что не остается сил на то, чтобы проявлять эти совпадения и болезненности еще и вовне. Да и не нужно: добавить сюда немного истерики, немного буквальности – была бы неумная пошлость, а при чем здесь тогда Бьернстад.

Вообще больше хочется говорить о том, про что этот спектакль не – чтобы очистить его от шелухи неточных слов, потому что он-то как раз точно сделан, с кристальной чистотой, беспримесной сложностью и силой: за весь трехчасовой спектакль ни одной сбивки или провисания. Выключиться из этого напряжения невозможно, «Пианисты» задействуют все зрительские ресурсы сразу и насовсем, в точности так же, как мунковское «Солнце», которое при своей истерически жизнерадостной яркости (в «Пианистах» цветовой яркости нет, но есть широкий интонационный диапазон) мгновенно вводит в жутчайший транс наблюдения, предлагая не сюжет, но визуальный груз, перед которым можно только оцепенеть, к которому приходится только намертво прирасти.

Где наше место здесь? Уж точно не в зрительном зале. Одновременно с этим и не на сцене. Мы ведь не персонажи – однако ж и актеры не персонажи и не отстраненные исполнители, это какой-то другой уровень существования (гротескные образы персонажей, которые на фоне Ани и Акселя, прозрачные Аня и Аксель, тонкое хрупкое взаимодействие внутри ансамбля в целом), другой уровень разговора между залом и сценой – он начинается сразу из глухой глубины и не может выпростаться из нее, из той глубины, в которой завязли и Аксель, и Аня, погребенные музыкой, которые никогда не были полностью живы, как всегда немного инфернальны те, кто отдает себя эфемерным вещам вроде музыки больше, чем осязаемым переживаниям. Там есть и про Моцарта и Сальери, конечно, не напрямую, но чувствуется ведь этот оттенок – «береги себя и свою гениальность, потому что она слишком велика для того, чтобы нести ее, и тело твое для нее слишком мало/ – но я не могу». И разговоры о соревновательности и музыкальной индустрии как спорте здесь совсем не к месту – ну, какое может быть соревнование между Акселем, влюбленным в музыку Ани и одержимость Ани, и собственно Аней, которая в принципе не могла бы при всем желании понять его, Акселя.

Удивительно то, к какому количеству потайных зрительских возможностей «Пианистам» (все-таки очень рациональным) удается пробиться неочевидными путями. К бездонности воображения, в частности: музыка разливается по действию, как вирус, как жар, охватывая и речевые модуляции с акцентами и тембрами, и общий звуковой фон, который периодически выращивается через голоса актеров; несмотря на то, ни Равель, ни Шуберт, ни Моцарт так ни разу и не звучит, иллюстрируя текст, спектакль оглушителен, и можно легко воссоздать всю его партитуру, бурную, раскатистую и надвигающуюся. И какая открывается палитра впечатления, если ловить мелкие постепенные изменения манеры игры и ритма, то, как от пристраивания к пространству и еле заметного актерского наслаждения собой спектакль разрастается до того, что по эффекту похоже на бомбу замедленного действия – чем дальше от спектакля, тем больше разрастается мысль о нем и тишина о нем внутри; вечный звенящий взрыв, который теперь всегда с тобой, как музыка, воздушный и между тем колоссальный по воздействию.

 

Читать еще ОКОЛО о спектакле «Пианисты»: текст Степана Звездина «Музыка как дорога к смерти»

А также: текст Антона Алексеева «Музыка несвободы»

 

 

Войти с помощью: 

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *