Назад Наверх

Дмитрий Данилов: «Писателю не нужно слишком много знать о своем тексте»

Блог 06.11.2018 Мария Кожина

Драматург Дмитрий Данилов несколько лет назад буквально ворвался в театральную жизнь. Пьесы «Человек из Подольска» (за которую в 2018-м году он получил «Золотую маску»), «Сережа очень тупой» и «Свидетельские показания» быстро стали популярными. В репертуаре театров постоянно возникают эти названия. В Новосибирске в нынешнем сезоне появятся два спектакля по пьесам Данилова: в ноябре театр «Старый дом» выпустит премьеру «Сережа очень тупой» в постановке Никиты Бетехтина, а в феврале театральная компания «Гамма» — спектакль «Человек из Подольска» Дмитрия Егорова. Журнал «ОКОЛО» связался с драматургом, чтобы поговорить о том, чем отличается работа над прозой и над драматургией, как возникают сюжеты для произведений, и что чувствует автор, когда смотрит спектакли по своим пьесам.

Расскажите, почему, будучи прозаиком, вы начали писать для театра?

— Думать в сторону театра стал благодаря моим хорошим друзьям — драматургам Андрею Родионову и Кате Троепольской. Они пишут в соавторстве, и их пьесы активно ставят в Москве и в регионах. Я наблюдал за тем, как происходит их заход на территорию драматургии. Они стали приглашать меня на свои премьеры, на свои спектакли, и я почувствовал атмосферу, в которой все это существует. Должен сказать, что я всегда был довольно далек от театра, да и сейчас в нем не особенно разбираюсь, но мне стало интересно, потому что для меня это был новый мир. Я увидел, что в нем происходит мощное движение, работает много талантливых людей. Мне захотелось для театра что-нибудь написать, но я довольно долго к этому шел. Первую пьесу «Человек из Подольска» я вынашивал несколько лет. В общем-то мой приход в драматургию связан просто с желанием освоить какую-то новую область.

Сейчас вы продолжаете работать над прозой или решили заниматься только театром?

— Мне кажется, что можно заниматься и тем, и другим. Я написал четыре, условно скажем, романа, хотя это не совсем романы в классическом понимании. Сейчас идей для крупной прозы у меня нет, поэтому возникла пауза. Какие-то небольшие сочинения я периодически пишу и прозу бросать не собираюсь, но сейчас мне действительно больше интересна драматургия, и я хотел бы продолжить работать в этом направлении.

Отличается ли работа над пьесой и работа над прозой?

— Между моей прозой и моей драматургией есть существенное отличие. Проза у меня предельно реалистична, там нет ничего выдуманного. Она строится не на придумывании истории, а на том, что берется какой-то кусок реальности, и как-то художественно воплощается. В такой работе мне как раз не хватало вот этой выдуманности. Все, что возникает в моей драматургии — это вымысел. Толчком может служить какая-то реальная ситуация, но все остальное берется из головы: сюжет, персонажи, ситуации. Это совершенно другой подход.

Есть принятое мнение, что для работы над пьесой нужно наблюдать жизнь, находить персонажей, слушать живую речь. Вы этим пользуетесь или как-то по-другому работаете?

— Диалоги, которые появляются в моих пьесах, я придумываю. Это не то, что я подслушал в жизни какой-то разговор и перенес его на бумагу, такого нет. Но я согласен с тем, что драматург или писатель должен быть слухачем, то есть, уметь слушать и слышать, как говорят люди. По-моему, одна из главных проблем и писателей, и драматургов как раз в том, что у них плохо получается передавать устную речь, часто она становится литературной, искусственной. Я люблю подслушивать, как говорят разные люди, как говорят разные типажи, выявлять их речевые характеристики. Конечно, я использую это в пьесах, но не напрямую, я перерабатываю речь персонажей.

 Как у вас возникают сюжеты для пьес?

— Пока я написал только три пьесы и одно либретто, поэтому у меня нет большой статистики. Обычно в жизни появляется какой-то толчок, а потом я уже придумываю все остальное. Например, с пьесой «Сережа очень тупой», получилась анекдотическая история. Меня утром разбудил звонок, звонил курьер, сказал: «Я представляю службу доставки, у меня для вас посылка». Я ответил: «Да, хорошо, приезжайте». «Я у вас буду в течение часа», — сказал курьер. После этого я лежал и думал, какая фраза интересная: «Я у вас буду в течение часа», ее можно по-разному понять. У меня стал в голове раскручиваться сюжет о том, как к герою приходит курьер. Тут же я подумал, что это может быть не один курьер, а сразу трое — такая бригада. И вот они убеждают хозяина квартиры пустить их в дом и сидят в течение часа, как обещали, и в это время случаются какие-то странные разговоры, ситуации. Фактически, пока курьер до меня ехал, каркас пьесы уже сложился, потом я его еще несколько месяцев дорабатывал.

Сюжет «Человека из Подольская» тоже каким-то образом возник из реальности?

— Знаете, это было уже давно, я сейчас точно не помню. Вроде бы я увидел в интернете заголовок, прочитал новость, там речь шла о том, что какой-то человек, не помню, кто именно, подвергся в полиции странному допросу. У меня возникла идея, что можно сделать сюжет про какой-то абсурдный допрос, потом появилась мысль про полицейских-интеллектуалов. Мне стало интересно создать образы полицейских, которые были бы какими-то другими, не такими, какими мы привыкли полицейских видеть.

То есть, абсурдные миры, которые возникают в ваших пьесах, вы создаете намеренно, это не то, что сюжет вас ведет?

— Да, сразу получается именно так.

Есть ли какой-то круг тем, круг проблем, которые вас особенно интересуют?

— Специальных тем, я думаю, нет. Можно говорить на любые темы. Для меня главное — придумать сюжет, который меня самого увлечет, и мне будет интересно с ним работать. Бывают авторы какой-то одной темы или авторы нескольких ключевых тем. У меня, наверное, такого нет. По крайней мере, я этого не осознаю и не формулирую. Но точно могу сказать, что у меня нет задачи создать какое-то острое социальное или политическое высказывание. Когда я пишу пьесы, я точно не думаю про политику, хотя знаю, что многие видят в них политические смыслы, и для меня это неожиданно.

— В одном интервью вы говорили, что задача писателя не разбираться в законах бытия, а решать эстетические задачи. Что вы имели в виду? Какие эстетические задачи вы решаете?

— Я говорил о том, что, на мой взгляд, плохо, когда писателя распирает от каких-то идей, и он этими идеями хочет поделиться с миром через художественное произведение. Например, автор считает, что мир катится в бездну, и он начинает об этом писать. Обычно из этого получаются какие-то агитационные материалы или какие-то претенциозные вещи. Мне кажется, в таких случаях надо писать философский трактат, как Аристотель нас научил. Что касается художественного произведения, если говорить в целом, одна из главных его задач — художественно отображать реальность. Не обязательно делать это реалистично, реальность вообще сложна, в ней очень много всего, но должна быть художественная работа с реальностью.

Мне кажется, этот разговор про отражение реальности имеет прямое отношение и к театру. Скажите, вы смотрите спектакли по своим пьесам?

— Я видел московские спектакли. Если меня зовут на премьеру в другой город, я, конечно, тоже езжу. Но естественно я видел не все, потому что меня не всегда приглашали, а в каких-то случаях я не мог поехать, но я стараюсь бывать на спектаклях, мне очень интересно. Когда я смотрю постановки своих пьес, я всегда испытываю трепет. В этом есть эффект, дурацкое слово, но какого-то чуда, потому что персонажи, которых ты придумал, оживают на сцене, превращаются в живых людей. В этом есть что-то совершенно для меня особенное.

Если говорить о режиссерских решениях, то мне нравится, когда режиссер и артисты не просто воспроизводят текст (ведь можно поставить спектакль, который будет текст иллюстрировать), а когда в спектакле появляется нечто большее, чем в пьесе. Иногда это сопряжено с тем, что в тексте что-то сокращается или, наоборот, к нему что-то добавляется. Если я вижу, что текст от этого стал более объемным, я это только приветствую. То есть я к каждой букве не цепляюсь, я спокойно отношусь к каким-то разумным изменениям. Естественно, они не должны обессмысливать пьесу, ведь может произойти так, что потом не захочется свою фамилию ставить на афише, но со мной пока такого не случалось.

Когда вы работаете над пьесой, вы представляете, как она может выглядеть в театре?

— В какой-то степени я об этом думаю, по крайней мере, героев я представляю, и у меня возникает определенный визуальный ряд.

— Знаю, что вы собираетесь приехать в Новосибирск на премьеру «Сережа очень тупой». Есть ли у вас какие-то ожидания, связанные со спектаклем?

— Я настраиваюсь удивиться. Мы созванивались с командой спектакля по скайпу, и мне очень понравилась наша встреча. Я почувствовал эстетическую близость с режиссером, мы как-то на одной волне говорили, и артисты рассказывали, что им нравится работать с материалом, они хорошие вопросы задавали. Я всегда жду какого-то удивления от спектакля, и в этом случае не сомневаюсь, что оно будет приятным.

— Наверняка вас часто спрашивают, почему Сережа тупой, или что лежит в коробке, которую ему приносят курьеры. Вы знаете ответы на эти вопросы, рассказываете об этом постановщикам, или оставляете им возможность самим ответить?

— Я сам не знаю, что в коробке, и мне не особо интересно, что там. Понятно, что в ней лежит нечто, что может изменить жизнь этих людей, но что именно, совершенно не мое дело. Мне кажется, писателю не нужно слишком много знать о своем тексте, должна оставаться какая-то загадка. Если автору в своем произведении все понятно, это не очень хороший признак. Неизведанное пространство в тексте должно быть.

 — Когда читаешь ваши пьесы в хронологическом порядке, появляется ощущение усиливающегося пессимизма. Если в пьесах «Человек из Подольска» и «Сережа очень тупой» чувствуется ирония, то «Свидетельские показания» кажется историей беспросветной…

— На самом деле, мой взгляд на мир за время написания пьес не изменился. В этом нет результата каких-то моих размышлений, то есть, не было такого, что я проснулся каким-то утром и понял, что все очень плохо. Просто так получилось, но мне кажется, что и «Человек из Подольска», и «Сережа очень тупой» — страшноватые истории. На спектаклях по ним люди в зале, конечно, смеются, но сами по себе пьесы, по-моему, не очень веселые.

— Герои ваших пьес оказываются в таких обстоятельствах, что они не могут действовать, не могут проявлять свою волю, а в «Свидетельских показаниях» героя как будто вообще нет, про него говорят другие. На ваш взгляд, человек, правда, сегодня ни на что не способен?

 — Все-таки время сегодня негероическое, среднестатистический человек мало что может сделать со своей жизнью. Но это типичная ситуация не только для нашего времени. Я вообще не склонен преувеличивать возможности человека. Большинство же ничего не делает, никуда не стремится. Людей, способных на какие-то свершения, действительно единицы, и это отражается в искусстве. В мировой литературе уже было столько героев в именно героическом смысле, что обращение современных авторов к простому человеку, как к какому-то другому герою, вполне объяснимо. Но это только мое мнение, конечно, можно говорить о том, что всегда есть место подвигу, и героические герои среди нас тоже ходят, и, наверное, если кому-то это интересно, про них можно писать. Но мне как-то ближе люди, условно, обычные.

— Вы как-то ощущаете свое значение, свое место в современной драматургии?

— Я считаю, что автору не надо рассуждать о том, какое место он занимает в драматургии или в литературе. Наверное, это дело критиков, специалистов, поэтому я вообще не берусь об этом судить. Мое дело — писать. Я этим и занимаюсь.

— Имеют ли для вас значение награды, признание?

— Буду откровенен: да, имеют. Для меня были и остаются очень важными театральные конкурсы «Ремарка» и «Кульминация» 2017 года, на которых моя пьеса «Человек из Подольска» вошла в число победителей, и, конечно, «Золотая маска» этого года. Я очень признателен всем людям, благодаря которым я получил эти награды. Это вдохновляет.

 

 

Войти с помощью: 

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *